Автор: Admin

Разрушенный храм - ДНР

Представляю на Ваш суд статью моего знакомого, с которым мы встретились в Донецке жарким летом 2014-го и работали корреспондентами Мо ДНР некоторое время.

Волею судьбы, а точнее, по вине собственных убеждений (или заблуждений?) я оказался непосредственным свидетелем маленькой доли тех страшных событий, над «правильной» трактовкой которых трудятся целые когорты профессиональных манипуляторов общественным сознанием в десятках стран мира.

В конце августа – в сентябре 2014 года я побывал в Донецке. Там воочию увидел, чем обернулась безответственность политиков, развязавших одну из самых жестоких и беспощадных войн современности.

В 25 лет, имея жену, дом, работу и недописанную диссертацию, я взял отпуск за свой счет, покинул родную Москву и уехал волонтером на Донбасс. Гордиться нечем: вина перед близкими не имеет оправданий. Вероятно, чувство долга перед ними и заставило меня вернуться в Москву при первом предоставившим некое нравственное оправдание такому возвращению случае (приостановка деятельности отдела военных корреспондентов Минобороны (МО) ДНР, где я работал). И все же я вернулся столь рано, что неизбежно родилось новое чувство вины – перед теми людьми, которых оставил в Донецке. За месяц там, на войне, эти люди стали мне по-своему близки. Я не стал солдатом на этой войне, но видел, как живет и воюет Донбасс.

В плане «вины» возвращения одним из самых неприятных было знакомство с начальником информационной службы политотдела МО ДНР Даниилом Евгеньевичем Корецким. Из его прощальных слов я при всем желании не могу выкинуть зерно горькой для меня истины: «Не люблю туристов из России. Они приезжают на войну, чтобы решить какие-то свои делишки, а потом сматываются в свои уютные дома. А мы остаемся здесь... Надо было прострелить тебе колено в первый же день».
Не сказав правды об этой войне, буду считать свое дело нерешенным...

Еще из разговоров на базе добровольцев в Ростове-на-Дону стала вырисовываться картина войны. Я слышал, как говорили об отличии этой войны от того, что происходило в Чечне и в Афганистане: ведь здесь теперь, в конце августа, уже оба противника оснащены всеми видами тяжелого вооружения. С обеих сторон работают танки, САУ, тяжелые гаубицы, системы залпового огня. Уровнем технической оснащенности сторон эта война, скромно называемая на Украине «антитеррористической операцией» (АТО), даже напоминает Вторую мировую.

Наверное, для читателя американского «Washington Post» или украинского «УНИАН» база добровольцев в Ростове-на-Дону должна выглядеть как некий организованный правительством лагерь «путинских наемников». А это просто ветхий дворик на городском пляже, где как могли расположились десятки съехавшихся с разных концов страны мужчин.
Руководителем там был один из добровольцев, которого все звали «Петрович». Ему около 50 лет; бородка, залысина, твердый взгляд. Глаза разного цвета. Спокойный и распорядительный человек, который временно заменял другого руководителя базы, девушку Настю, менеджера торгового центра из Курска с хорошей организаторской жилкой. Та пошла в добровольцы, когда к ней пришли устраиваться на работу здоровые мужики, беженцы с Донбасса. «Если вы не стали защищать свои дома, это буду делать я», – сказала им Настя. Она управляла базой около месяца, но в этот раз была в отъезде и оставила за себя Петровича. Забегая вперед, скажу, что Петрович добрался с нами до Донбасса и устроился автомехаником ополчения (надолго ли, не знаю, уже через пару недель я не смог его найти в автовзводе).

Ни один россиянин-доброволец из тех, кого я видел, не подходил под категорию «наемник», прописанную в ст. 359 УК РФ. Не подходил по той причине, что никто из тех, кого я видел, не отправлялся на Донбасс «в целях получения материального вознаграждения». Напротив, из тех десятков россиян, с которыми я успел пообщаться, практически все оставили достаточно высокооплачиваемые рабочие места, потратили личные средства и поехали рисковать своими жизнями, движимые одним-единственным мотивом. Мотив этот – солидарность с народом Донбасса.

Я почти не видел на базе военных. Работники торговых фирм, бизнесмены, автомеханики, инженеры, строители, металлурги, электрики, шахтеры, разнорабочие, шоферы, охранники, фрилансеры: люди совершенно разных профессий и социальных слоев собирались на сборном пункте в Ростове-на-Дону. Съезжались со всей России. Петербург, Уфа, Кемерово, Челябинск: лица уроженцев этих городов и сейчас передо мной; в памяти. Я много бы отдал за то, чтобы узнать, живы ли они и как сложилась их судьба.
Хочу упомянуть и о нескольких жителях Донбасса, кто уже успел принять участие в этой войне и волею судьбы (обычно – после ранения) оказался на базе в Ростове-на-Дону. Для меня это были первые лица воюющего Донбасса.
Из разговоров с ними, позднее подкрепленных десятками аналогичных разговоров в самом Донецке, я понял, что водоразделом между войной и миром на Украине стали два события. Надеюсь, что виновники этих двух чудовищных преступлений со временем все же будут отторгнуты из рядов нынешней украинской политической элиты и предстанут перед судом.

Первым рубежом стало сожжение противников Майдана в Одессе 2 мая. Вторым – начало систематических обстрелов Донецка из тяжелой артиллерии ВСУ в начале июля. После 2 мая доселе мирные граждане Украины сотнями стали брать в руки оружие вслед за активистами антимайдана, а в начале июля прежде пассивные жители Донбасса хлынули в ополчение тысячами.
О некоторых успевших хлебнуть войны жителях Донбасса, встреченных мною на базе, стоит рассказать отдельно.
22-летний парень из отряда Моторолы. Из Донецка. Шахтер. Украинец по рождению и, как признавался, по самоощущению. Приехал в Славянск и вступил в ополчение сразу после новостей об одесском сожжении. За несколько месяцев войны парень повзрослел на десяток лет и стал опытным солдатом. Он попал в Ростов-на-Дону после того, как был ранен осколками мины во время наступления на Мариновку. Выписавшись после тяжелого ранения, он опять поехал на войну, уже с нами, «зелеными» добровольцами.

На базе был и другой донецкий шахтер, который годился первому в отцы. Он служил еще в Советской армии. Был тренером по дзюдо. У него жена, несколько детей и внуки. Целую жизнь, 32 года, он отработал на шахте под Донецком, а ушел в ополчение летом. Воевал в разведке под Снежным и Саур-Могилой. Под Саур-Могилой был ранен. Его вынесли на территорию России без сознания. Некоторые осколки врачи так и не рискнули вытащить из его головы. Когда он выписался из ростовского госпиталя, появилась новая проблема: кроме ополченского удостоверения у него нет других документов (в бой не всегда берут паспорта).

На базе были и те, кто уже не мог воевать. Один ополченец помогал организатору базы. Мы проговорили с ним полночи. Высокий худощавый человек с очень умными и грустными глазами. Он с Донбасса, но много путешествовал по России. Интеллигентный и деликатный. До войны не брал оружия в руки. Пошел в ополчение в мае. Прибыл в Славянск. Там ему дали карабин, и в первом же бою он получил тяжелейшее ранение осколком мины в живот. От этого худого искалеченного миной человека исходило такое спокойствие и благожелательность, что, казалось, только познакомившись с ним, я понял, сколь широки пределы человеческой воли

На сборном пункте нас поделили на отделения. В нашем оказались оба шахтера с Донбасса, о которых я рассказал. Командиром отделения был профессиональный военный. Единственный, которого помню с ростовской базы. О нем – тоже несколько слов. Мой ровесник, крымчанин, только весной оставивший службу по контракту в украинской армии. Позывной – «Малой». Высокий, смуглый. У него характерная южнорусская мимика, широкая улыбка и смеется он как будто с издевкой.

В марте месяце, когда разоружали украинские части в Крыму, он был из тех, кто принципиально поддерживал русских. Он считал себя русским, всегда дружил с русскими, и ему казалась немыслимой перспектива вооруженного конфликта с Россией. Он рассказывал, как в критические минуты во время захватов и разоружений военных баз «слилось» командование в украинских частях и военнослужащие сами стихийно принимали сторону России.

Потом, когда бывших украинских военнослужащих, пожелавших стать гражданами России и служить в российской армии, зачисляли в вооруженные силы РФ, в его личном деле появилась запись: «способен к предательству». Малой был оскорблен и подал рапорт об увольнении. Теперь он поехал добровольцем вступать в ряды ополчения ДНР. Быть может, он хотел попасть туда, где его никто не будет считать «способным к предательству»...

Закончить рассказ о знакомствах на базе добровольцев хочу упоминанием о двух земляках из Москвы. Как и я, они не служили в армии. Сергей – фрилансер с незаконченным журналистским образованием. Он наполовину украинец и провел часть своего детства в Днепропетровской области, у дедушки. Еще во времена «оранжевой революции» его дедушка говорил, что добром такие приключения на Майдане не кончатся. Сергей с грустью признавался, что по-своему рад, что дед не дожил до времени, когда его предсказания стали сбываться в самой худшей и страшной форме.
Владимир Максаков – мой коллега, историк. Выпускник истфака РГГУ. Он был на Болотной и даже на Майдане, но война Киева с народом Донбасса бросила его, совершенно книжного мальчика, в ряды добровольцев. Во многом наше положение и мироощущение комически перекликались.
С Володей и Сергеем война связала меня очень крепко.

Вся группа добровольцев пересекала границу у терминала «Куйбышевский» Ростовской области. Ничего запрещенного никто не провозил, ни оружия, ни даже бронежилетов. Проходили паспортный контроль по всем правилам. Пожилого шахтера не пустили из-за отсутствия паспорта (позже я встретил его в Донецке и узнал, что он потом перешел границу «по-черному» и снова вступил в ополчение). А одного россиянина не пропустили из-за долгов.

На той стороне нас встретил автобус с вооруженной охраной. Мы проехали, не останавливаясь, мимо сгоревшего терминала украинской таможни, посреди которого на костре жарили шашлыки суровые ополченцы. Дальше ехали по выжженной земле; поля выгорели после артобстрелов, посадка вдоль дороги была покалечена боями, поваленные деревья валялись то и дело на пути. Мы сбились со счету, встречая сожженную военную технику. Всю дорогу до Снежного молча ждали засады: на военных картах в этих местах еще несколько недель будут обозначены окруженные в «южном котле» части украинских силовиков.

После Снежного, где среди разбитых домов и автобусных остановок мы увидели старых добрых русских бабушек с котомками и тележками, настроение поменялось. В нашем автобусе стали говорить вслух, смеяться и выглядывать в открытые двери. Мы неслись по пустым дорогам мимо почти вымерших поселков и городков, очень ладных, очень аккуратных, но брошенных жителями. Большинство магазинов, заправок, кафе, торговых центров были закрыты. Работали только службы ритуальных услуг.

На блокпостах ополченцы приветствовали нас, поднимая кулак правой руки вверх. Как в Испании во время гражданской войны. В ДНР очень многое может напомнить об Испанской республике. Та же борьба с фашизмом, тот же вооруженный чем попало народ. Та же анархия, неразбериха и те же ошибки. Если бы я мог написать книгу о донецких впечатлениях, наверное, получилось бы нечто вторичное от «Памяти Каталонии» Оруэлла…

Макеевка и Донецк – это практически один город. Город очень красивый, чистый, светлый. Увидев его, я был поражен вдвойне. Во-первых, он не так сильно пострадал, как показывали по телевидению (поврежденных домов на первый взгляд вообще не было видно). Во-вторых, по сравнению с другими городами типовой советской застройки Донецк казался чудом градостроительного и архитектурного своеобразия. Увидев этот зеленый опрятный город, я понял, почему его жители гордятся своей малой родиной...

Мы долго кругами колесили по Донецку: оказалось, что военкомат, где нас должны были разместить, только что был обстрелян украинскими «градами». В конце концов нас отвезли на двор бывшего МЧС. Там и распределили. Спрашивали о боевом опыте, а за его отсутствием о военных и гражданских специальностях. Единицы из нас, у кого был боевой опыт, немедленно были отправлены в боевые части. Нескольких автомехаников отправили в автовзвод чинить машины ополчения. Остальных поделили на две почти равные группы: служившие и неслужившие.

Так мы попали в резервную роту. Два дня отсыпались, отъедались по нескольким ополченским столовым в округе, гуляли по городу и немного «учились» по двум предметам: физподготовка и автомат Калашникова.

На второй день меня вместе с двумя другими москвичами, Володей и Сергеем, вызвали к офицеру штаба контрразведки. С нами беседовал сначала один офицер, потом другой. Второй угощал нас кофе. Предлагали работу военными корреспондентами в связи с тем, что у всех троих в анкетах указано высшее гуманитарное образование и опыт работы в журналистике. Мы с Володей не возражали работать военкорами, Сергей отказывался, говорил, что давно разочаровался в журналистике. Вскоре всем троим велели собрать вещи и проследовать за офицерами. Наскоро попрощался с товарищами по резервной роте, к сожалению, так и не записав их телефоны.

Три офицера (командир нашей роты и оба контрразведчика) отвели нас в дом напротив – в бывшее здание СБУ на ул. Щорса. Там была одна из столовых, где мы обедали еще несколько часов назад. Тогда, обедая в обществе оополченцев, в частности, и постовых бывшего здания СБУ, мы даже предположить не могли, сколь близки людское горе, страдание и боль.
Нас привели к внутреннему посту на первом этаже. Бойцы на этом посту ни с того ни с сего начали нам хамить. Я ожидал, что командиры осадят их, однако они не вмешивались, а после один из них сел за стол и начал что-то писать. Только когда нам предложили выложить на стол все личные вещи, я понял, что мы арестованы. Нас привели в здание СБУ не на работу, а «на яму», в заключение. Ознакомиться с рапортом дали лишь с той целью, чтобы мы уточнили свои имена и паспортные данные. В рапорте было написано: «пытались вступить в ряды армии ДНР, скрыв, что являются журналистами». Из трех посылок этой фразы две были откровенной ложью: во-первых, мы все трое ничего не скрывали о своем прошлом журналистском опыте ни в разговорах с человеком, писавшем рапорт, ни в анкетах, а во-вторых, на тот момент ни я, ни Сергей уже давно не являлись журналистами.

Абсурд нашего ареста свалился на голову с такой завораживающей очевидностью, что ассоциации со сталинской репрессивной практикой напрашивались сами собой. Мысль, что по некоему заранее принятому где-то решению, распоряжению или доносу нас могут расстрелять или подвергнуть пыткам с той же легкостью, с какой арестовали, буром вращалась в мозгу. Оставалось только по возможности сохранить человеческое лицо. «Не верь, не бойся, не проси» – всплыла в памяти солженицынская триада.

Я вспомнил о своем дневнике, о том, что уже успел туда записать несколько жалоб на ДНРовские порядки. Практически на виду у конвоиров я достал дневник и вымарал из него все, что могло показаться сомнительным или навредить кому-либо из новых знакомых.

Тем временем бумажная работа была закончена, и нас провели в подвал. За все время нашего пребывания в здании СБУ открыто никаких обвинений никто не выдвигал. Лишь дважды (вскоре после ареста и во время освобождения) мы говорили со следователями. Из этих разговоров единственное, что можно было вынести, так это то, что нам не верили, что мы все трое, такие похожие друг на друга по анкетным данным, не были знакомы раньше, чем попали на базу добровольцев в Ростове-на-Дону.

На всю жизнь я запомню камеру №1 в донецком здании бывшего СБУ на ул. Щорса. Около 3 метров в длину. Не больше 1,6 метра в высоту и 1,5 метра в ширину. Окна нет. Воздух поступает лишь через открытую «кормушку» в двери, где только и можно встать в полный рост. Люди лежат поперек камеры на полу на картонках, поджав под себя ноги. На нескольких квадратных метрах ютятся 8, а иногда 10 и больше человек. В туалет выводят дважды в сутки всей камерой. Еду («баланду») дают дважды в сутки. Единственная жидкость – ужасного качества водопроводная вода, которую удается набрать в пластиковые бутылки во время выхода в туалет. Примерно через час после нашего «заезда» в камере на двое суток пропал свет. Новые люди попадали в камеру, и мы могли узнать, как они выглядят, только во время выхода в туалет.
Помню первые подступы паники от нехватки воздуха и полной тьмы. Потом подкрадывается более обширное отчаяние. Жалость к своей судьбе, которая, казалось, повисла на волоске. Однако почти сразу сознание удалось взять под контроль. Не думать о плохом. Не думать о себе. Постараться отвлечься: исторические обобщения, ирония. Но самое главное – другие. Они тоже тут. Они – интересные люди. С ними есть о чем поговорить.

Первым, с кем мы познакомились в камере №1 и вскоре очень подружились, был ополченец Иван. Сорокалетний шахтер из Донецка. Высокий, хорошо сложенный мужчина с черной густой бородой и темными ореховыми глазами. Такими я представлял себе персов, когда еще мальчиком читал «Историю» Геродота.
Однажды ночью в конце июля на передовой под Шахтерском Иван был в карауле внутри помещения. Охранял сон своих боевых товарищей. Когда по коридору на него вышли трое вооруженных людей, отказавшихся назвать пароль, он, по уставу, открыл огонь. В перестрелке Иван получил легкое ранение в ногу, а сам ранил двоих, третий сбежал. Это оказались свои же, которые спьяну полезли с оружием на его пост.

Ивана арестовали и обвинили в убийстве. Его привели в спецподразделение «ДОБРО», где первым делом избили, а потом продержали почти месяц «на яме» в населенном пункте «Кировский». В конце августа перевели сюда, в бывшее донецкое СБУ. Когда меня освобождали, я спросил следователя о положении Ивана. Следователь сказал, что Иван убил командира шахтерской дивизии и не надо соваться в это дело. Только в октябре, когда после многочисленных хлопот Иван был, наконец, освобожден, оказалось, что он и вовсе никакого не убивал. Люди, в которых он стрелял, выжили. Никакого командира дивизии среди них, конечно же, не было.

Ополченцев в камере было много. Пожилой водитель Юрий из батальона «Кальмиус» пробыл «на яме» неделю. Однажды Юра обматерил задержавших его машину ополченцев на мосту, те обиделись и отправили его «на яму». За словом в карман Юра, действительно, не лазил. У него прекрасное чувство юмора, он много рассказывал о шахтерском прошлом. Даже его истории о войне всегда были уморительны. Жаль, что его юмор невозможно пересказать.
Конечно же, был у нас и свой «правосек». Гражданский парень чуть старше меня, работал инженером по охране труда. Его жена и двое маленьких детей с началом войны уехали в Одессу, а он остался, чтобы хорошей работы не потерять. После очередного обстрела пошел проверить, цел ли дом девочки, с которой познакомился в интернет-группе «вКонтакте». Она попросила его сфотографировать дом. Он стал фотографировать, и тут его задержали бдительные местные жители; потом приехала машина ДНР. Телефон изъяли, обнаружили подписку на обновления группы «вКонтакте» – «Правый сектор». «На яме» его избили, а потом сказали, что расстреляют.

Сколько мы сидели с ним, каждый день он ждал расстрела. Каждый день молился. Однажды он вдруг встал посреди нашего разговора и сказал: «Мужики, я должен у вас попросить прощения. Я слушал украинские СМИ и искренне думал, что наш город оккупирован российскими наемниками. Я думал, что это русские обстреливают Донецк. Я не знал, что здесь ополченцы – местные мужики, что из России едут не войска, а такие ребята, как вы, что по городу стреляет украинская артиллерия…»
Он был очень искренен, этот интернетовский «правосек».

Вообще, как и по ту линию фронта, попасть «на яму» может любой, кто находится и на территории, контролируемой властями ДНР. Не нужны для ареста ни основания, ни доказательства, ни юридические процедуры в тех смыслах, к которым привыкли жители правовых государств. Такова реальность. Иной, по всей видимости, быть не может в условиях гражданской войны и краха прежних политико-правовых структур Украины.

Но и за формальной реальностью исторической детерминированности кроется фактичность: судьбы, трагедии конкретных людей, которых мне никогда уже не удастся выкинуть из головы. Я прекрасно понимаю, что спецслужбы ДНР хотят контролировать кадровую политику армии. Поэтому три добровольца с гуманитарным образованием должны неделю жить в подвале и выходить в туалет лишь дважды в день под дулом автомата. Я понимаю, что правовая культура ополченцев ДНР не могла сформироваться в столь короткие сроки, поэтому человека из соседней камеры, который вздумал в знак протеста объявить головку, конвоиры избили так, что превратили навсегда в ничего не соображающий кусок мяса (это делалось прямо за нашей дверью).

Этот же «недостаток правовой культуры» сказался и в День шахтера, главный праздник Донецка, когда подвыпивших шахтеров за нарушение комендантского часа ополченцы не просто задерживали, но и простреливали им колени. Я понимаю, что жители города, который каждый день обстреливается тяжелой артиллерией, напуганы и видят шпиона и корректировщика украинского огня в любом человеке, способном хоть чем-то вызвать подозрение. Поэтому парень, фотографировавший дом для знакомой «вКонтакте», должен больше двух месяцев в подвале ждать расстрела. По этой же причине ночной сторож, который всегда обходил свой объект с фонарем в руках, теперь, с началом обстрелов, стал вызывать раздражение у мирных жителей, и те заподозрили в нем корректировщика. Ночной сторож приземлился «на яму» в камеру с интернетовским «правосеком», гуманитариями-добровольцами, ополченцем, выполнившим устав караульной службы, и не сдержанным на слова военным водителем.

Сюда же попал паренек, который ездил в Ростов-на-Дону, чтобы забрать у родственников несколько комплектов камуфляжа для своих друзей, служащих в ополчении, но плохо одетых. По возвращению в Донецк парень рассказал о своем хорошем поступке случайному патрулю ополчения, а те избили его, отняли камуфляж и отправили «на яму» к вышеописанной кампании. Сюда же попал молодой участковый, который уволился из старой милиции и ехал устраиваться работать в полицию ДНР, но был узнан каким-то старым знакомым на блокпосту, который и свел счеты с милиционером. Попал и гражданский водитель, у которого в бумажнике была найдена визитка десятилетней давности от советника президента Ющенко.

Ненадолго к нашей компании присоединился инспектор по ЧС на промышленных объектах, машина которого очень понравилась жадным до автомобилей ополченцам. Правда, инспектор оказался человеком серьезным («мне и до Захарченко всего один звонок», говорил он) и был выпущен почти сразу. А на следующий день он был пропущен охраной до самой камеры (случай небывалый!), чтобы из рук в руки передать несколько пакетов еды, воды и сигарет людям, с которыми провел в подвале всего несколько часов...

Конечно, я не могу сказать, что «на яме» оказывались одни только случайные и невиновные люди. «Заезжали» и мародеры, и пьяницы (последних, впрочем, быстро выпускали), была даже одна настоящая наводчица. Женщина, действительно движимая сочувствием к украинской стороне, нанесла на карту Донецка военные объекты ДНР и передала эту карту украинским военным вместе со своим номером телефона. Но карта была захвачена ополченцами после взятия Еленовки, и барышня попала к нам в подвал. Для начала ее избили до полуобморочного состояния, а потом каждый день насиловали конвоиры. В нашу камеру ее сажали в качестве дополнительного наказания, потому что у нас не было окна, а она теряла сознание в духоте. Избыток ее физических и моральных страданий мы старались компенсировать нормальным человеческим общением в камере.

Должен сказать, что люди в камере №1 в принципе относились друг к другу в высшей степени благородно. Все было общим. Каждый помогал другому чем только это было возможно. Никто не подвергался никакому притеснению ни по каким соображениям. Достаточно вспомнить, что помимо измученной наводчицы однажды в камеру к нам, ополченцам, попал пленный украинский солдат. Валентин четыре месяца воевал против ополченцев в окопах. Был ранен в ногу, когда его колонна попала в засаду. Отлежался пару дней в «зеленке», а потом вышел без оружия и сдался на блокпосту. Его, раненого, мы на руках носили в туалет. Когда его переводили из нашей камеры на этаж к пленным, то он забыл пачку хороших сигарет. Нам было стыдно от одной мысли, что он может подумать, будто эту пачку у него кто-то из нас мог стянуть. Сейчас, насколько мне известно, Валентина обменяли. Я надеюсь, он не будет больше призван и никогда не попадет на фронт, а вернется в Луцк к супруге, которую весной, уходя на «сорокадневные сборы резервистов» (он был призван под угрозой тюремного срока за уклонение), оставлял беременной.

По новостям, которые позднее дошли до меня, не прошло и месяца после того, как мы покинули подвал, как там произошли серьезные перемены. «На яме» был забит насмерть человек из охраны премьера ДНР Захарченко. Разразился скандал. Руководство «ямы» сменилось. Отношение к заключенным было смягчено. Людям стали называть сроки, на которые они задержаны. Начали давать чай и даже иногда выводить в туалет по просьбам. Самые лютые конвоиры, участвовавшие в избиениях и пытках, были посажены, а потом исчезли (вероятно, расстреляны).
Впрочем, повторюсь, этих перемен сам я не застал. Мы втроем были отпущены так же внезапно, как и посажены под арест. На седьмой день, когда уже надежды на благополучный исход начали таять, нас вызвали к следователю, задали все те же вопросы, что и в контрразведке за чашкой кофе, и …отпустили.

– Вы хотите работать военкорами?
– Конечно, хотим!
На сей раз даже Сергей не выразил ни тени колебаний.

Нас отвезли в пресс-центр МО ДНР во дворец бывшего губернатора Донецка С.А.Таруты, как и другие правительственные здания захваченный весной народным ополчением. В столовой нас встретили приглушенная музыка Элтона Джона и обед из трех блюд с дольками арбуза; после «ямы» все это отдавало сюрреалистическим привкусом. Здесь же располагались «гуманитарный батальон» Павла Губарева, офис «Новороссии ТВ» и редакция газеты «Новороссия». Нас устроили в отдел военных корреспондентов. Так мы оказались на острие информационной войны, а затем порой попадали и на передовую войны окопной.

В отделе, как и в большинстве других подразделений армии ДНР, трудились выходцы с разных концов света, но преобладали граждане Украины. Здесь были не только уроженцы Донецка, но и те, кто был вынужден бежать из родных городов, спасаясь от политического террора украинской власти. У нас был крепкий интернационал: помимо украинцев и русских здесь работал дагестанец Ваха (человек, своим великодушием, добротой и здравомыслием опровергавший все негативные клише о дагестанцах) и казах Нурлан.

Отдел военкоров был составлен летом и лепился, как видно, из чего попало. Не хватало квалифицированных кадров, компьютеров, места в офисе. Но больше всего не хватало порядка. На задания мы выезжали по случаю и трудно было угадать, существует ли вообще какая-то информационная политика, какое-то понимание целей и задач работы отдела у вышестоящего, определявшего условия нашей работы руководства.

Основная работа отдела заключалась в фиксации артобстрелов со стороны украинской армии, снятии сюжетов на ту или иную тему (в том числе – для местного ТВ) и, наконец, выездов на передовую (что, разумеется, было самым сложным, опасным и интересным).

Хотя мы были, естественно, частью пропагандистской машины ДНР, однако мне не стыдно за эту работу. Дело в том, что мы не врали. Я, по крайней мере, не помню ни одного случая, чтобы мы намеренно выдавали какую-то лживую информацию либо содействовали распространениям непроверенных слухов. Наша работа как раз заключалась в проверке разного рода слухов. Конечно, у нас была жесткая, порой бессмысленная цензура, из-за которой у меня возникали конфликты с руководством. Мы не говорили всей правды. Очень многое замалчивалось из того, что я считал необходимым придавать огласке, пусть и в «нужных» тонах (о наших ошибках, несогласованности действий разных отрядов, о трагических случаях «дружественного огня»). Однако мы работали честно в сравнении с украинскими СМИ, которые с завидной регулярностью штамповали (и продолжают это делать) ложную информацию. А если сравнивать нашу работу с деятельностью аналогичных структур украинских силовиков, то окажется, что мы работали и вовсе безупречно.
Я помню, как сам для выяснения каких-то спорных моментов «обращался» к высказываниям и заявлениям информационно-аналитического центра СНБО Украины. Дело в том, что у нас, военкоров, не было никакого рабочего контакта с руководством МО ДНР. (Это парадокс, учитывая, что нас курировал лично начальник информационной службы политотдела МО ДНР). В общем, о более-менее серьезных подвижках на линии фронта узнать было не у кого, кроме как непосредственно на месте событий. Никаких компетентных комментариев никто не давал. Поэтому новости делались так: приезжали, смотрели своими глазами, брали интервью у непосредственных участников и свидетелей. Но мы не могли быть везде, да и не везде у нас были контакты с местными командирами. В итоге целостной картины все же не получалось. Наши новости были правдивыми, но очень лоскутными. Поэтому не для новостей, а для себя, для собственного понимания, я и «обращался» к заявлениям украинских силовиков. Если спикер АТО Андрей Лысенко говорил, что в каком-то конкретном бою потери украинцев ничтожны, значит, потери были велики, если Лысенко говорил, что, например, Ясиноватая под их контролем и ее никогда не сдадут, значит, уже сдали (потом подтверждалось). В ответах на прямые вопросы он врал практически всегда, и эта «стабильность» помогала разобраться в ситуации.

Мы же свои задачи выполняли без необходимости прибегать ко лжи. Украинские силовики сами ежедневно давали нам в руки слишком много фактов, которые позволяли раскрыть преступные действия киевского правительства. Количество военных преступлений на этой войне с украинской стороны таково, что хватило бы на сотни приговоров Гаагского трибунала, если б европейская правовая система отнеслась к войне на Украине так же, как к войне в Югославии. Не какие-то эпизодические «ошибки», а систематические обстрелы гражданских объектов, прежде всего жилых кварталов, из систем залпового огня и тяжелой гаубичной артиллерии давали нам ежедневный и, увы, кровавый материал для репортажей. Кажутся смешными выискивания случаев применения украинцами «запрещенных видов вооружения». Это как если б маньяка, передушившего многодетную семью «безоружными» голыми руками, судили за то, что уходя он пнул кошку ногой, обутой в «экологически вредный» ботинок.

Вспоминается случай, который произошел 14 сентября во время крупного боя в районе донецкого аэропорта. Весь тот день я провел на передовой с бойцами под плотным огнем «градов», минометов и гаубиц, да еще и в секторе обстрела украинских снайперов. Но на моих глазах никого, к счастью, не убило: ополченцы умели быстро прятаться. А вот Володя Максаков в этот же день в центре города увидел трупы простых бабушек и дедушек: украинский «град» ударил по рынку, на котором было полно народа. Это нельзя назвать случайностью.
Однажды я сидел на передовых позициях между Петровским районом Донецка и Красногоровкой, занятой украинцами. Когда начался обстрел, ополченцы даже не шелохнулись, чтобы спрятаться в окопе. Они спокойно продолжали сидеть на бруствере:
– Зачем дергаться? Мы им не интересны, они стреляют по нашим семьям в жилых кварталах Петровского района...
Так обстрел и прошел: снаряды перелетали через головы военных и летели в жилой массив. И это на Петровке было каждый день. Исключением бывали как раз обстрелы военных позиций: значит, что-то задумали...
Рядовые ополченцы не скрывают своего отношения к перемирию и переговорам. Перемирие – это просто временная неспособность украинской стороны проводить полномасштабные операции. И даже если кто-то в руководстве ДНР или среди сил, которые на него оказывают давление, задумает заключить некий договор и попытается как-то включить народные республики в общее политическое пространство с Украиной, то подавляющее большинство ополченцев и их командиров с этой сделкой никогда не смирится. Украинской стороной содеяно столько военных преступлений, столько пролито невинной крови, что уже никогда народ Донбасса не будет с Украиной. По крайней мере, пока ее нынешняя политическая элита не окажется за решеткой.
Такие разговоры я слышал неоднократно.
Одним из самых тяжелых впечатлений было для меня общение с освобожденными по обмену пленными, которых отпустила украинская сторона. На тот момент я уже знал, что такое наша «яма», но когда эти измученные люди на пресс-конференции 15 сентября (на утро после ночного обмена пленными) рассказали о «яме» украинской, мне хотелось провалиться сквозь землю и не слышать об этой войне больше ничего. Это был своеобразный психологический блок, без которого даже мне захотелось бы мстить, убивать и не брать пленных. Так рождается жестокость.
Украинские силовики пытали пленных прямо на территории Краматорского аэропорта под самым носом своего командования. Ополченца Станислава Станкевича пытали на дыбе, выжгли ему надпись «сепор» на груди и свастику на ягодице. Пожилая женщина, привозившая гуманитарные грузы в Славянск (когда еще город был в осаде), была захвачена, ее держали «на яме» и мучили вместе с ополченцами. Избивали и старика-мужа на ее глазах с целью добиться от нее нужных показаний.

Протоиерей Владимир Марецкий, активист антифашистского сопротивления, по наводке предателей был взят в плен вместе со своими сподвижниками 25 мая в Новоайдаре. Когда из засады выскочили бойцы украинской «Альфы» и батальона «Айдар», они открыли такой огонь по автобусу с антифашистами, что была расстреляна проезжавшая мимо случайная машина с гражданскими: отец, мать и ребенок стали первыми жертвами этого «антитеррористического» эпизода. Потом захваченных в автобусе сторонников Марецкого и его самого в расположении батальона «Айдар» подвергли жесточайшим пыткам, в которых, кстати, принимала личное участие Надежда Савченко. От пленных я услышал много такого об этой женщине, что ставит ее, «героя Украины», в один ряд с эсэсовцами, причем осужденными не к длительным тюремным срокам, а именно к высшей мере наказания на Нюрнбергском процессе. Жаль, что Украина выбирает себе именно таких национальных героев...

Изумление вызывали и декорации правовых процедур, которыми обставлялись истязания людей. Им выдвигались официальные обвинения, у них даже были адвокаты. Поразительно, но были допущены и наблюдатели от ОБСЕ. Когда я спросил С.Н.Станкевича, рассказал ли он иностранным наблюдателям о пытках и что изменилось после общения с наблюдателями, он ответил: «Рассказал. Что изменилось? Пытать стали еще больше».


***


Мне трудно подвести итог опыту пережитого. Еще не осознал его до конца. Сам ужасаюсь, что каждый день меня терзает желание вернуться к страдающему народу Донбасса, который теперь персонифицирован в конкретных лицах, образах и переживаниях этой жуткой войны.

Одно из явственных ощущений, которое напрашивается по итогам поездки в Донецк, это ощущение прямой, а не опосредованной зависимости судеб людей от конкретных решений высшего политического руководства. Нигде так, как на войне, не ощущается «живая» цена политических действий.

Люди на юго-востоке Украины оказались заложниками мировой геополитики. У меня лично уже не вызывает сомнений трагический переворот современной истории. Главное событие этого переворота – фактический отказ западного сообщества от базовых ценностей свободы и прав человека, которые формально, а зачастую и фактически все же составляли этико-правовую основу международных отношений со времен Второй мировой войны. Сознательная политика замалчивания не отдельных фактов, а целостной картины развернувшегося государственного террора на Украине изменила облик Европы и мира. Комплексная политическая, финансовая и информационная поддержка, которую Запад оказывает военным преступникам в украинской элите, ставит Россию в совершенно новые условия. Россия, подчас справедливо критикуемая за авторитарные тенденции, ведомственный или регионально-местный произвол, коррупцию, оказалась единственной стороной на международной арене, на деле, а не на словах вступившей в борьбу за права человека на Украине.

От того, насколько твердой и компетентной будет политика российского руководства в данном конфликте, напрямую зависят жизни людей на Украине (не только на ее юго-востоке). Несмотря на всю колоссальную работу российского внешнеполитического ведомства по дипломатическому урегулированию конфликта, практика показывает, что в новых условиях этого явно недостаточно. Приходится констатировать, что самым большим шагом на пути к достижению даже условного и хрупкого перемирия, заключенного 5 сентября, были не дипломатические договоренности, а «иловайский котел» и военная катастрофа украинской армии в конце августа 2014 года.
К сожалению, ситуация такова, что мир на Украине напрямую зависит только от способности армии Новороссии давать решительный отпор преступным действиям киевского правительства. Ситуация же с правами человека и последствиями гуманитарной катастрофы на территориях самих непризнанных республик тоже находится в прямой зависимости от того, как будет решен вопрос с выстраиванием системы единого военного командования и формированием институтов власти непризнанных республик. Российские специалисты должны оказать в этом деле максимум консультативно-экспертной помощи. Именно этого от России ждет на Донбассе подавляющая часть населения – от гражданских лиц до рядовых ополченцев и их командиров.

Без комплексной кадровой и экспертной поддержки непризнанных республик на самых разных уровнях и правдивого освещения событий в СМИ не дойдут до своих адресатов гуманитарные грузы и не увенчаются успехом никакие дипломатические шаги.

Еще одним важнейшим направлением деятельности российского руководства в условиях лицемерной информационной политики Запада должна стать организация систематического учета фактов военных преступлений и нарушений прав человека в ходе этой войны. Больше России в такой работе на данный момент никто не заинтересован, даже эффективность наблюдателей ОБСЕ напрямую зависит от инициативности российской стороны. Учитывая как негативный, так и позитивный опыт аналогичной работы в Южной Осетии в 2008 году, необходимо организовать полномасштабный сбор и документацию материалов о военных преступлениях и нарушениях прав человека, подготовку их для обращения в международные судебные инстанции.

Кропотливая, открытая и объективная работа по выявлению и донесению до мировой общественности истины об этой войне должна остановить процесс деградации международных отношений, их возврат к архаичным формам и методам силового противостояния. Наверное, правда не всегда будет приятна и сторонникам Новороссии, однако убежден: иного пути, который отвечал бы подлинным интересам России и мира, просто нет.

Илья Бендерский


Комментарии   
 
0 # пыль земная 27.01.2015 13:10
спасибо очень хорошая статья, если не против я ее распространю... :roll:
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
 
 
-1 # Борис 27.01.2015 14:20
Конечно, я только "за"! :-)
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
 
 
0 # Стас Н. 08.10.2015 14:44
Замечательная статья! Видно, что человек совестливый писал, через себя пропускал каждую деталь...
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
 
Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Введите свой email:

Лента новостей Славяне